#опыт

Такая беда, давайте еще раз Журналисты – о том, что делали, когда теряли диктофонные записи

11 августа 2021
Если важное интервью с важным собеседником не сохранилось на диктофоне, это может показаться страшным сном. Силы, потраченные на договоренность о встрече и саму беседу – всё якобы зря. Но это не так. Журналисты рассказывают, что обычно спикеры идут навстречу и соглашаются на повторное интервью. А на нем рассказывают даже больше, чем в первый раз.

Андрей Мужщинский:

— Был 2010 год. Я вернулся из армии. Вернулся в газету, где работал до призыва. И мне выдали для личного пользования редакционный цифровой диктофон. До этого у меня был обычный кассетный. Тот, за которым необходимо постоянно следить, чтобы перевернуть кассету, или заменить ее. С цифровым диктофоном прям сильно расслабился. Записать можно хоть многочасовой разговор. Послушать запись в любой момент. В этот период я почти забросил делать даже какие-то пометки в блокноте. Мол, зачем. Приду с мероприятия, прослушаю запись.

И эта самонадеянность однажды подвела. Пришел на пресс-конференцию к энергетикам. Накануне своего профессионального праздника они подводили итоги года и рассказывали о планах на будущее. Достал диктофон, включил его на запись, поставил поближе к спикеру, а сам сел подальше. Беседа длилась около часа. Все присутствующие журналисты задали свои вопросы. И пришло время расходится. Пошел за диктофоном и тут вижу, что он выключен. Оказалось, что минуте на девятой-десятой села батарейка. Материал рекламный. Сдать надо на следующий день, ибо в ближайший номер идет. Если подобное случилось бы со мной сейчас, я б не задумываясь попросил поделиться записью либо пресс-службу, либо коллег. Но тогда мне было банально стыдно просить о помощи — казалось, что потом с ярлыком недотепы журналиста буду ходить.

Полетел за компьютер, заменив батарейку в диктофоне, расшифровал все, что записалось, а потом начал по памяти восстанавливать все, о чем шла речь на встрече. Вышел такой, вольный пересказ беседы. Полез на сайт компании, поднял всю раздаточную информацию, релизы за последние пару месяцев. И давай насыщать текст фактажом. К моему удивлению, никаких вопросов от пресс-службы не последовало. Текст был согласован и вышел. Более того, ко мне подошел наш рекламный менеджер и говорит: «А ты не против, если энергетики твой текст опубликуют в другой газете. Пресс-службе не понравился текст журналиста того издания?»

С тех пор вот уже 11 лет я проверяю перед мероприятием, заряжены ли батарейки, есть ли свободное место на диктофоне. Более того, держу аппарат при себе, чтобы видеть, что запись ведется. Параллельно обязательно делаю подробные заметки в блокноте. Цитаты и указания на минуту записи диктофона, когда какие-то специализированные вещи говорятся, цифры и факты.

Екатерина Воронова:

— В прошлом году я проходила двухмесячную стажировку в минском издании, делала материал про квир-колонну на протестах. Мои основные герои на то время уже уехали из города в другую страну, поэтому интервью мы записывали в скайпе.

Параллельно (как это бывает) я писала еще несколько текстов, руки до расшифровки дошли только когда вернулась в Россию. И тогда я узнала, что видео в скайпе хранятся только 30 дней. Отчаянью моему не было предела. Я пыталась найти способы, чтобы восстановить запись, но всё было тщетно. Успокоившись, написала героям — такая беда, давайте еще раз. Они ответили, что давайте.

Теперь, когда кто-то настаивает на скайпе, я пишу еще отдельно на диктофон.

Александр Жиров:

— В первом случае это было телефонное интервью с руководителем PR-премии, информационным партнёром которой было наше издание — кажется, в 2013–2014 году. Так получилось, что не сработало приложение-диктофон в телефоне: записались только мои вопросы, а его ответы — нет. Однако, учитывая, что я хорошо ориентировался в теме, и помнил, о чём мы говорили, я написал конспект интервью по памяти. А потом обратился к Егору Егошину — мы с ним в хороших товарищеских отношениях — и рассказал ему, что записать разговор с ним не получилось, и я хотел бы уточнить у него некоторые детали. В итоге мы пробежались по моему конспекту, что-то уточнили, что-то переформулировали.

Второй случай был относительно недавно. Мы общались уже для моего проекта «Местами» с Ритой Логиновой — журналисткой из Новосибирска. Она во время разговора была за рулём — у меня опять не сработал диктофон в телефоне. После того, как я это обнаружил, написал Рите — она поняла проблему. В итоге мы созвонились в скайпе, когда она была уже дома, в спокойной обстановке — и записали ещё одно интервью.

Но нужно понимать, что в обоих случаях моими собеседниками были люди, которые понимают, что такая проблема может возникнуть — оба с журналистским бэкграундом, оба работали или работают в медиа. И оба понимали, что shit happend.

Помогало то, что и в первый раз, и во второй я очень хорошо ориентировался в темах разговора, и то, о чём говорили мои собеседники, мог в общих чертах воспроизвести по памяти.

Глеб Яровой

— Мы проговорили с Львом Гудковым почти два часа. Я понимал, что опубликовать расшифровку такого длинного разговора будет невозможно (или в нескольких частях, что вряд ли), и Лев Дмитриевич это тоже понимал, закончив наш разговор почти со смехом: «Уж я не знаю, что вы теперь с этим будете делать!». Но я никак не мог остановиться и закончил общаться с ним только тогда, когда понял, что злоупотребляю.

Попрощавшись и нажав кнопку «Сохранить» в диктофоне айфона, я обнаружил — а теперь представьте мой шок в этот момент, — что из 110+ минут на записи осталось только… пять первых, вводных. Запись восстановить не получилось. Спасло меня отчасти то, что все почти два часа я не переставал водить ручкой по бумаге, исписал несколько больших листов. Но, конечно, это была не стенограмма, а только основные моменты, какие-то самые запоминающиеся, самые важные с моей точки зрения фразы, и цифры, цифры, цифры. Все эти цифры я потом перепроверил (нашел на сайте Левады ссылки на все исследования, которые упоминал Лев Дмитриевич). Все записанные фразы и выражения, всю канву разговора я тут же, пока память свежа, выложил на бумагу. Потратил почти весь день, получилось что-то около 7-8 страниц текста. Но понятно, что хоть я и пытался быть максимально близким к оригиналу, многих точных и очень образных выражений, которыми пользовался Лев Дмитриевич, я не мог повторить.

Что было делать? Только отправить получившееся спикеру и просить дать свои комментарии — в любом виде. Через пару дней я получил обратно свой текст, дополненный еще парой страниц аргументов, образов, подробностей, в некоторой части исправленный, но не сильно. Что ж, мой непрофессионализм был компенсирован часами работы Льва Дмитриевича над черновиком текста. За что ему — огромное спасибо, а мне — наука на будущее.

Владислав Горин: 

— Много раз. После первого всегда конспектирую дополнительно: и в поиске нужной цитаты помогает.

Обиднее всего было в подкасте: в одном выпуске пропала половина записи, перезвонил собеседнице, извинился, переписали. Но пропала и эта запись — пришлось пересказать все слушателям своими словами с объяснением.

Елена Ярмизина

— Был незабываемый диктофонный фэйл на заре карьеры. Я была юной и неопытной, спикер — банкир, мэтр, зубр, корифей рынка и в целом авторитет и величина. Случайное знакомство обернулось договоренностью об интервью, это была на тот момент для меня большая удача. Интервью длилось больше часа. В нем, помню, были откровения о семье, о жене, рассуждения о банковском деле, философия и прочее. Всего понемногу и очень интересно. На тот момент для города — эксклюзив.

Уж не помню, что случилось с записью, но что-то непоправимое. Села слушать, а записи нет. Облилась слезами (неточно) и холодным потом (точно). Для молодой журналистки — полный швах и непонятно, как жить дальше. Что делала — часть написала по памяти, потом набралась смелости и позвонила, объяснила ситуацию (казалось, случившееся — абсолютное стопроцентное воплощение непрофессионализма, ааа, такое могло случиться только со мной). Поговорила по ключевым моментам заново. Потом даже радовалась, что так вышло: в тексте не было воды, все только самое-самое.

Памятным опять же стало, что этот банкир позвонил мне после публикации и сказал «спасибо». Первая в моей жизни благодарность от респондента. Да еще и звонок от человека такого уровня казался чем-то из ряда вон. Помню, что не верилось, что так вообще бывает: девчонке позвонил Большой Человек с Именем, да еще и не разборок ради.